ВЫСОЦКИЙ  ВЛАДИМИР 1
(Летопись Советской России)



В куски разлетелася корона...
А мы живём в мертвящей пустоте... 
У домашних и хищных зверей... 
Баллада о детстве
Баллада о борьбе
Штрафные батальоны
Он не вернулся из боя
Песня о погибшем лётчике
Тот, который не стрелял
Братские могилы
Песня о новом времени
Я не люблю
Натянутый канат
Певец у микрофона
Бег иноходца 
Маски
Так оно и есть ...
ОЧИ ЧЁРНЫЕ:
  I. Погоня 
  II. Старый дом



В куски разлетелася корона... 


В куски
Разлетелася корона,
Нет державы, нету трона, –
Жизнь, Россия и законы –
Всё к чертям!
И мы –
Словно загнанные в норы,
Словно пойманные воры, –
Только – кровь одна с позором
Пополам.
И нам
Ни черта не разобраться,
С кем порвать и с кем остаться,
Кто за нас, кого бояться,
Где пути, куда податься, –
Не понять!
Где дух? Где честь? Где стыд?
Где свои, а где чужие,
Как до этого дожили,
Неужели на Россию
Нам плевать?!

Позор
Всем, кому покой дороже,
Всем, кого сомненье гложет –
Может он или не может
Убивать!
Сигнал! –
И по-волчьи, и по-бычьи,
И – как коршун на добычу,
Только воронов покличем
Пировать.

Эй, вы!
Где былая ваша твёрдость?
Где былая наша гордость?
Отдыхать сегодня – подлость!
Пистолет сжимает твёрдая рука.
Конец! Всему конец!
Всё разбилось, поломалось, –
Нам осталась только малость –
Только выстрелить в висок иль во врага.

1965 г.


А мы живём в мертвящей пустоте...

А мы живём в мертвящей пустоте, –
Попробуй надави – так брызнет гноем, –
И страх мертвящий заглушаем воем –
И те, что первые, и люди, что в хвосте.

И обязательные жертвоприношенья,
Отцами нашими воспетые не раз,
Печать поставили на наше поколенье –
Лишили разума и памяти и глаз.

1979 г.


У домашних и хищных зверей... (Фрагмент)

У домашних и хищных зверей
Есть человечий вкус и запах,
А каждый день ходить на задних лапах –
Это грустная участь людей.

1966 г.


Баллада о детстве

Час зачатья я помню неточно, –
Значит, память моя – однобока, –
Но зачат я был ночью, порочно
И явился на свет не до срока.

Я рождался не в муках, не в злобе, –
Девять месяцев – это не лет!
Первый срок отбывал я в утробе, –
Ничего там хорошего нет.

   Спасибо вам, святители,
   Что плюнули да дунули,
   Что вдруг мои родители
   Зачать меня задумали –

   В те времена укромные,
   Теперь – почти былинные,
   Когда срока огромные
   Брели в этапы длинные.

   Их брали в ночь зачатия,
   А многих – даже ранее, –
   А вот живёт же братия –
   Моя честна компания!

Ходу, думушки резвые, ходу!
Слова, строченьки милые, слова!..
В первый раз получил я свободу
По указу от тридцать восьмого.

Знать бы мне, кто так долго мурыжил, –
Отыгрался бы на подлеце!
Но родился, и жил я, и выжил, –
Дом на Первой Мещанской – в конце.

   Там за стеной, за стеночкою,
   За перегородочкой
   Соседушка с соседочкою
   Баловались водочкой.

   Все жили вровень, скромно так, –
   Система коридорная,
   На тридцать восемь комнаток –
   Всего одна уборная.

   Здесь зуб на зуб не попадал,
   Не грела телогреечка,
   Здесь я доподлинно узнал,
   Почём она – копеечка.

Не боялась сирены соседка,
И привыкла к ней мать понемногу,
И плевал я – здоровый трёхлетка –
На воздушную эту тревогу!

Да не всё то, что сверху, – от бога, –
И народ “зажигалки” тушил;
И как малая фронту подмога –
Мой песок и дырявый кувшин.

   И било солнце в три луча,
   На чердаке рассеяно,
   На Евдоким Кирилыча
   И Гисю Моисеевну.

   Она ему: “Как сыновья?”
   “Да без вести пропавшие!
   Эх, Гиська, мы одна семья –
   Вы тоже пострадавшие!

   Вы тоже – пострадавшие,
   А значит – обрусевшие:
   Мои – без вести павшие,
   Твои – безвинно севшие”.

...Я ушёл от пелёнок и сосок,
Поживал не забыт, не заброшен,
Но дразнили меня: “Недоносок”, –
Хоть и был я нормально доношен.

Маскировку пытался срывать я:
Пленных гонят – чего ж мы дрожим?!
Возвращались отцы наши, братья
По домам – по своим да чужим...

   У тёти Зины кофточка
   С разводами да змеями, –
   А у Попова Вовчика
   Отец пришёл с трофеями.

   Трофейная Япония,
   Трофейная Германия...
   Пришла страна Лимония,
   Сплошная Чемодания!

   Взял у отца на станции
   Погоны, словно цацки, я, –
   А из эвакуации
   Толпой валили штатские.

Осмотрелись они, оклемались,
Похмелились – потом протрезвели.
И отплакали те, кто дождались,
Недождавшиеся – отревели.

Стал метро рыть отец Витькин с Генкой, –
Мы спросили – зачем? – он в ответ,
Мол: “Коридоры кончаются стенкой,
А тоннели – выводят на свет!”

   Пророчество папашино
   Не слушал Витька с корешем –
   Из коридора нашего
   В тюремный коридор ушёл.

   Да он всегда был спорщиком,
   Припрут к стене – откажется...
   Прошёл он коридорчиком -
   И кончил “стенкой”, кажется.

   Но у отцов – свои умы,
   А что до нас касательно –
   На жизнь засматривались мы
   Уже самостоятельно.

Все – от нас до почти годовалых –
“Толковищу” вели до кровянки, –
А в подвалах и полуподвалах
Ребятишкам хотелось под танки.

Не досталось им даже по пуле, –
В “ремеслухе” – живи да тужи:
Ни дерзнуть, ни рискнуть, – но рискнули
Из напильников делать ножи.

   Они воткнутся в лёгкие,
   От никотина чёрные,
   По рукоятки лёгкие
   Трёхцветные наборные...

   Вели дела отменные
   Сопливые острожники –
   На стройке немцы пленные
   На хлеб меняли ножики.

   Сперва играли в “фантики”,
   В “пристенок” с крохоборами, –
   И вот ушли романтики
   Из подворотен ворами.

...Спекулянтка была номер перший –
Ни соседей, ни бога не труся,
Жизнь закончила миллионершей –
Пересветова тётя Маруся.

У Маруси за стенкой говели, –
И она там втихую пила...
А упала она – возле двери, –
Некрасиво так, зло умерла.

   Нажива – как наркотика, –
   Не выдержала этого
   Богатенькая тётенька
   Маруся Пересветова.

   И было всё обыденно:
   Заглянет кто – расстроится.
   Особенно обидело
   Богатство – метростроевца.

   Он дом сломал, а нам сказал:
   “У вас носы не вытерты,
   А я, за что я воевал?!” -
   И разные эпитеты.

...Было время – и были подвалы,
Было надо – и цены снижали,
И текли куда надо каналы,
И в конце куда надо впадали.

Дети бывших старшин да майоров
До ледовых широт поднялись,
Потому что из тех коридоров,
Вниз – сподручней им было, чем ввысь.

1975 г.


Баллада о борьбе

Сpедь оплывших свечей и вечеpних молитв,
Сpедь военных тpофеев и миpных костpов
Жили книжные дети, не знавшие битв,
Изнывая от мелких своих катастpоф.

   Детям вечно досаден
      Их возpаст и быт –
   И дpались мы до ссадин,
      До смеpтных обид.
   Hо одежды латали
      Hам матеpи в сpок,
   Мы же книги глотали,
      Пьянея от стpок.

Липли волосы нам на вспотевшие лбы,
И сосало под ложечкой сладко от фpаз,
И кpужил наши головы запах боpьбы,
Со стpаниц пожелтевших слетая на нас.

   И пытались постичь –
      Мы, не знавшие войн,
   За воинственный клич
      Пpинимавшие вой, –
   Тайну слова "пpиказ",
      Hазначенье гpаниц,
   Смысл атаки и лязг
      Боевых колесниц.

А в кипящих котлах пpежних боен и смут
Столько пищи для маленьких наших мозгов!
Мы на pоли пpедателей, тpусов, иуд
В детских игpах своих назначали вpагов.

   И злодея следам
      Hе давали остыть,
   И пpекpаснейших дам
      Обещали любить;
   И, дpузей успокоив
      И ближних любя,
   Мы на pоли геpоев
      Вводили себя.

Только в гpёзы нельзя насовсем убежать:
Кpаткий век у забав – столько боли вокpуг!
Постаpайся ладони у мёpтвых pазжать
И оpужье пpинять из натpуженных pук.

   Испытай, завладев
      Ещё тёплым мечом
   И доспехи надев, –
      Что почём, что почём!
   Разбеpись, кто ты – тpус
      Иль избpанник судьбы,
   И попpобуй на вкус
      Hастоящей боpьбы.

И когда pядом pухнет изpаненный дpуг
И над пеpвой потеpей ты взвоешь, скоpбя,
И когда ты без кожи останешься вдpуг
Оттого, что убили его – не тебя, –

   Ты поймёшь, что узнал,
      Отличил, отыскал
   По оскалу забpал –
      Это смеpти оскал! –
   Ложь и зло, – погляди,
      Как их лица гpубы,
   И всегда позади –
      Воpоньё и гpобы!

Если, путь пpоpубая отцовским мечом,
Ты солёные слёзы на ус намотал,
Если в жаpком бою испытал что почём, –
Значит, нужные книги ты в детстве читал!

   Если мяса с ножа
      Ты не ел ни куска,
   Если pуки сложа
      Наблюдал свысока
   И в боpьбу не вступил
      С подлецом, с палачом –
   Значит, в жизни ты был
      Ни пpи чём, ни пpи чём!

1975 г.


Штрафные батальоны

Всего лишь час дают на артобстрел –
Всего лишь час пехоте передышки,
Всего лишь час до самых главных дел:
Кому – до ордена, ну а кому – до "вышки".

За этот час не пишем ни строки –
Молись богам войны артиллеристам! 
Ведь мы ж не просто так – мы штрафники, –
Нам не писать: "...считайте коммунистом".

Перед атакой – водку, – вот мура!
Своё отпили мы ещё в гражданку,
Поэтому мы не кричим "ура" –
Со смертью мы играемся в молчанку.

У штрафников один закон, один конец:
Коли, руби фашистского бродягу,
И если не поймаешь в грудь свинец –
Медаль на грудь поймаешь за отвагу.

Ты бей штыком, а лучше – бей рукой:
Оно надёжней, да оно и тише, –
И ежели останешься живой –
Гуляй, рванина, от рубля и выше!

Считает враг: морально мы слабы, –
За ним и лес, и города сожжЫны.
Вы лучше лес рубите на гробы –
В прорыв идут штрафные батальоны!

Вот шесть ноль-ноль – и вот сейчас обстрел, –
Ну, бог войны, давай без передышки!
Всего лишь час до самых главных дел:
Кому – до ордена, а большинству – до "вышки"...

1964 г.


Он не вернулся из боя

Почему всё не так? Вроде – всё как всегда:
То же небо – опять голубое,
Тот же лес, тот же воздух и та же вода...
Только – он не вернулся из боя.

Мне теперь не понять, кто же прав был из нас
В наших спорах без сна и покоя.
Мне не стало хватать его только сейчас –
Когда он не вернулся из боя.

Он молчал невпопад и не в такт подпевал,
Он всегда говорил про другое,
Он мне спать не давал, он с восходом вставал, –
А вчера не вернулся из боя.

То, что пусто теперь, – не про то разговор:
Вдруг заметил я – нас было двое...
Для меня – будто ветром задуло костёр,
Когда он не вернулся из боя.

Нынче вырвалась, словно из плена, весна.
По ошибке окликнул его я:
“ Друг, оставь покурить”! – а в ответ – тишина...
Он вчера не вернулся из боя.

Наши мёртвые нас не оставят в беде,
Наши павшие – как часовые...
Отражается небо в лесу, как в воде, –
И деревья стоят голубые.

Нам и места в землянке хватало вполне,
Нам и время текло – для обоих...
Всё теперь – одному, – только кажется мне –
Это я не вернулся из боя.

1969 г.


Песня о погибшем лётчике

Всю войну под завязку
       я всё к дому тянулся,
Но хотя горячился –
       воевал делово, –
Ну а он торопился,
       Как то раз не пригнулся –
И в войне взад-вперёд обернулся
       за два года – всего ничего.

   Не слыхать его пульса
   С сорок третьей весны, –
   Ну а я окунулся
   В довоенные сны.

   И гляжу я дурея,
   И дышу тяжело:
   Он был лучше, добрее,
   Добрее, добрее, –
   Ну а мне – повезло.

Я за пазухой не жил,
       не пил с господом чая,
Я ни в тыл не просился,
       ни судьбе под подол, –
Но мне женщины молча
       намекали, встречая:
Если б ты там на веки остался –
       может, мой бы обратно пришёл?!

   Для меня – не загадка
   Их печальный вопрос, –
   Мне ведь тоже не сладко,
   Что у них не сбылось.

   Мне ответ подвернулся:
   “Извините, что цел!
   Я случайно вернулся,
   Вернулся, вернулся, –
   Ну а ваш – не сумел”.

Он кричал напоследок,
       в самолёте сгорая:
“Ты живи! Ты дотянешь!” –
       доносилось сквозь гул.
Мы летали под богом
       возле самого рая, –
Он поднялся чуть выше и сел там,
       ну а я – до земли дотянул.

   Встретил лётчика сухо
   Райский аэродром.
   Он садился на брюхо,
   Но не ползал на нём.

   Он уснул – не проснулся,
   Он запел – не допел.
   Так что я вот вернулся,
   Глядите – вернулся, –
   Ну а он – не успел.

Я кругом и навечно
       виноват перед теми,
С кем сегодня встречаться
       я почёл бы за честь, –
И хотя мы живыми
       до конца долетели –
Жжёт нас память и мучает совесть,
       у того, у кого она есть.

   Кто-то скупо и чётко
   Отсчитал нам часы
   Нашей жизни короткой,
   Как бетон полосы, –

   И на ней – кто разбился,
   Кто взлетел навсегда...
   Ну а я приземлился,
   А я приземлился, –
   Вот какая беда...

1975 г.


Тот, который не стрелял

   Я вам мозги не пудрю – 
   Уже не тот завод:
   В меня стрелял поутру
   Из ружей целый взвод.
   За что мне эта злая,
   Нелепая стезя –
   Не то чтобы не знаю, –
   Рассказывать нельзя.

Мой командир меня почти что спас,
Но кто-то на расстреле настоял...
И взвод отлично выполнил приказ, –
Но был один, который не стрелял.

   Судьба моя лихая
   Давно наперекос:
   Однажды "языка" я
   Добыл, да не донёс, –
   И особист Суэтин,
   Неутомимый наш,
   Ещё тогда приметил
   И взял на карандаш.

Он выволок на свет и приволок
Подколотый, подшитый матерьял...
Никто поделать ничего не смог.
Нет – смог один, который не стрелял.
   
   Рука упала в пропасть
   С дурацким звуком "Пли!" –
   И залп мне выдал пропуск
   В ту сторону земли.
   Но слышу: “Жив, зараза, –
   Тащите в медсанбат.
   Расстреливать два раза
   Уставы не велят.”

А врач потом всё цокал языком
И, удивляясь, пули удалял, –
А я в бреду беседовал тайком
С тем пареньком, который не стрелял.

   Я раны, как собака, –
   Лизал, а не лечил;
   В госпиталях, однако, –
   В большом почёте был.
   Ходил в меня влюблённый
   Весь слабый женский пол:
   “Эй ты, недострелённый,
   Давай-ка на укол!”

Наш батальон геройствовал в Крыму,
И я туда глюкозу посылал –
Чтоб было слаще воевать ему.
Кому? Тому, который не стрелял.

   Я пил чаёк из блюдца,
   Со спиртиком бывал...
   Мне не пришлось загнуться,
   И я довоевал.
   В свой полк определили, –
   “Воюй! – сказал комбат, –
   А что недострелили –
   Так я невиноват.”

Я тоже рад был – но, присев у пня,
Я выл белухой и судьбину клял:
Немецкий снайпер дострелил меня, –
Убив того, который не стрелял.

1972 г.


Братские могилы

На братских могилах не ставят крестов,
И вдовы на них не рыдают, –
К ним кто-то приносит букеты цветов,
И Вечный огонь зажигают.

Здесь раньше вставала земля на дыбы,
А нынче – гранитные плиты.
Здесь нет ни одной персональной судьбы –
Все судьбы в единую слиты.

А в Вечном огне – видишь вспыхнувший танк,
Горящие русские хаты,
Горящий Смоленск и горящий рейхстаг,
Горящее сердце солдата.

У братских могил нет заплаканных вдов –
Сюда ходят люди покрепче.
На братских могилах не ставят крестов...
Но разве от этого легче?!

1964 г.


Песня о новом времени

Как призывный набат, прозвучали в ночи тяжело шаги, –
Значит, скоро и нам – уходить и прощаться без слов.
По нехоженым тропам протопали лошади, лошади,
Неизвестно к какому концу унося седоков.

Наше время иное, лихое, но счастье, как встарь, ищи!
И в погоню летим мы за ним, убегающим, вслед.
Только вот в этой скачке теряем мы лучших товарищей,
На скаку не заметив, что рядом – товарищей нет.

И ещё будем долго огни принимать за пожары мы,
Будет долго зловещим казаться нам скрип сапогов,
Про войну будут детские игры с названьями старыми,
И людей будем долго делить на своих и врагов.

А когда отгрохочет, когда отгорит и отплачется,
И когда наши кони устанут под нами скакать,
И когда наши девушки сменят шинели на платьица, –
Не забыть бы тогда, не простить бы и не потерять!...

1966 г.


Я не люблю

Я не люблю фатального исхода,
От жизни никогда не устаю.
Я не люблю любое время года,
Когда весёлых песен не пою.

Я не люблю холодного цинизма,
В восторженность не верю, и ещё –
Когда чужой мои читает письма,
Заглядывая мне через плечо.

Я не люблю, когда – наполовину
Или когда прервали разговор.
Я не люблю, когда стреляют в спину,
Я также против выстрелов в упор.

Я ненавижу сплетни в виде версий,
Червей сомненья, почестей иглу,
Или – когда всё время против шерсти,
Или – когда железом по стеклу.

Я не люблю уверенности сытой, –
Уж лучше пусть откажут тормоза!
Досадно мне, что слово "честь" забыто,
И что в чести наветы за глаза.

Когда я вижу сломанные крылья – 
Нет жалости во мне, и неспроста:
Я не люблю насилье и бессилье, –
Вот только жаль распятого Христа.

Я не люблю себя когда я трушу,
Досадно мне, когда невинных бьют.
Я не люблю, когда мне лезут в душу,
Тем более – когда в неё плюют.

Я не люблю манежи и арены:
На них мильон меняют по рублю.
Пусть впереди большие перемены –
Я это никогда не полюблю!

1969 г.


Натянутый канат

Он не вышел ни званьем, ни ростом.
Нe за славу, нe за плату –
На свой, необычный манер
Он по жизни шагал над помостом –
По канату, по канату,
Натянутому, как нерв.

   Посмотрите – вот он
      без страховки идёт.
   Чуть правее наклон – 
      упадёт, пропадёт!
   Чуть левее наклон – 
      всё равно не спасти...
   Но должно быть, ему очень нужно пройти
      четыре четверти пути.

И лучи его с шага сбивали,
И кололи, словно лавры.
Труба надрывалась – как две.
Крики "Браво!" его оглушали,
А литавры, а литавры –
Как обухом по голове!

   Посмотрите – вот он
      без страховки идёт.
   Чуть правее наклон –
      упадёт, пропадёт!
   Чуть левее наклон –
      всё равно не спасти...
   Но теперь ему меньше осталось пройти –
      уже три четверти пути.

"Ах как жутко, как смело, как мило!
Бой со смертью – три минуты!" –
Раскрыв в ожидании рты,
Из партера глядели уныло
Лилипуты, лилипуты –
Казалось ему с высоты.

   Посмотрите – вот он
      без страховки идёт.
   Чуть правее наклон –
      упадёт, пропадёт!
   Чуть левее наклон –
      всё равно не спасти...
   Но спокойно, – ему остаётся пройти
      всего две четверти пути!

Он смеялся над славою бренной,
Но хотел быть только первым –
Такого попробуй угробь!
Не по проволоке над ареной, –
Он по нервам – нам по нервам –
Шёл под барабанную дробь!

   Посмотрите – вот он
      без страховки идёт.
   Чуть правее наклон –
      упадёт, пропадёт!
   Чуть левее наклон –
      всё равно не спасти...
   Но замрите,– ему остаётся пройти
      не больше четверти пути!

Закричал дрессировщик – и звери
Клали лапы на носилки...
Но прост приговор и суров:
Был растерян он или уверен –
Но в опилки, но в опилки
Он пролил досаду и кровь!

   И сегодня другой
      без страховки идёт.
   Тонкий шнур под ногой –
      упадёт, пропадёт!
   Вправо, влево наклон –
      и его не спасти...
   Но зачем-то ему тоже нужно пройти
      четыре четверти пути!

1972 г.


Певец у микрофона

Я весь в свету, доступен всем глазам,-
Я приступил к привычной процедуре:
Я к микрофону встал как к образам...
Нет-нет, сегодня точно – к амбразуре.

И микрофону я не по нутру –
Да, голос мой любому опостылит, –
Уверен, если где-то я совру –
Он ложь мою безжалостно усилит.

   Бьют лучи от рампы мне под рёбра,
   Светят фонари в лицо недобро,
   И слепят с боков прожектора,
   И – жара!.. Жара!.. Жара!

Сегодня я особенно хриплю,
Но изменить тональность не рискую, –
Ведь если я душою покривлю –
Он ни за что не выправит кривую.

Он, бестия, потоньше острия –
Слух безотказен, слышит фальшь до йоты, –
Ему плевать, что не в ударе я, –
Но пусть я верно выпеваю ноты!

   Бьют лучи от рампы мне под рёбра,
   Светят фонари в лицо недобро,
   И слепят с боков прожектора,
   И – жара!.. Жара!.. Жара!

На шее гибкой этот микрофон
Своей змеиной головою вертит:
Лишь только замолчу – ужалит он, –
Я должен петь – до одури, до смерти.

Не шевелись, не двигайся, не смей!
Я видел жало – ты змея, я знаю!
И я – как будто заклинатель змей:
Я не пою – я кобру заклинаю!

   Бьют лучи от рампы мне под рёбра,
   Светят фонари в лицо недобро,
   И слепят с боков прожектора,
   И – жара!.. Жара!.. Жара!

Прожорлив он, и с жадностью птенца
Он изо рта выхватывает звуки,
Он в лоб мне влепит девять грамм свинца, –
Рук не поднять – гитара вяжет руки!

Опять не будет этому конца!
Что есть мой микрофон – кто мне ответит?
Теперь он – как лампада у лица,
Но я не свят, и микрофон не светит.

Мелодии мои попроще гамм,
Но лишь сбиваюсь с искреннего тона –
Мне сразу больно хлещет по щекам
Недвижимая тень от микрофона.

   Бьют лучи от рампы мне под рёбра,
   Светят фонари в лицо недобро,
   И слепят с боков прожектора,
   И – жара!.. Жара!.. Жара!

1971 г.


Бег иноходца

Я скачу, но я скачу иначе, –
По камням, по лужам, по росе.
Бег мой назван иноходью – значит:
По-другому, то есть – не как все.

   Мне набили раны на спине,
   Я дрожу боками у воды.
   Я согласен бегать в табуне –
   Но не под седлом и без узды!

Мне сегодня предстоит бороться, –
Скачки! – я сегодня – фаворит.
Знаю – ставят все на иноходца, –
Но не я – жокей на мне хрипит!

   Он вонзает шпоры в рёбра мне,
   Зубоскалят первые ряды...
   Я согласен бегать в табуне –
   Но не под седлом и без узды!

Нет, не будут золотыми горы –
Я последним цель пересеку:
Я ему припомню эти шпоры –
Засбою, отстану на скаку!..

   Колокол! Жокей мой “на коне” –
   Он смеётся в предвкушеньи мзды.
   Ох, как я бы бегал в табуне, –
   Но не под седлом и без узды!

Что со мной, что делаю, как смею –
Потакаю своему врагу!
Я собою просто не владею –
Я придти не первым не могу!

   Что же делать? Остаётся мне –
   Вышвырнуть жокея моего
   И бежать, как будто в табуне, –
   Под седлом, в узде, но – без него!

Я пришёл, а он в хвосте плетётся –
По камням, по лужам, по росе.
Я впервые не был иноходцем –
Я стремился выиграть, как все!

1970 г,


Маски

Смеюсь навзрыд – как у кривых зеркал, –
Меня, должно быть, ловко разыграли:
Крючки носов и до ушей оскал –
Как на венецианском карнавале!

Вокруг меня смыкается кольцо –
Меня хватают, вовлекают в пляску, –
Так-так, моё нормальное лицо
Все, вероятно, приняли за маску.

Петарды, конфетти... Но всё не так, –
И маски на меня глядят с укором, –
Они кричат, что я опять – не в такт,
Что наступаю на ногу партнёрам.

Что делать мне – бежать, да поскорей?
А может, вместе с ними веселиться?..
Надеюсь я – под масками зверей
Бывают человеческие лица.

Все в масках, в париках – все как один, –
Кто - сказочен, а кто – литературен...
Сосед мой слева – грустный арлекин,
Другой – палач, а каждый третий – дурень.

Один – себя старался обелить,
Другой – лицо скрывает от огласки,
А кто – уже не в силах отличить
Своё лицо от непременной маски.

Я в хоровод вступаю, хохоча, –
Но всё-таки мне неспокойно с ними:
А вдруг кому-то маска палача
Понравится – и он её не снимет?

Вдруг арлекин навеки загрустит,
Любуясь сам своим лицом печальным;
Что, если дурень свой дурацкий вид
Так и забудет на лице нормальном?!

За масками гоняюсь по пятам,
Но ни одну не попрошу открыться, –
Что, если маски сброшены, а там –
Всё те же полумаски-полулица?

Как доброго лица не прозевать,
Как честных отличить наверняка мне? –
Все научились маски надевать,
Чтоб не разбить своё лицо о камни.

Я в тайну масок всё-таки проник, –
Уверен я, что мой анализ точен:
Что маски равнодушья у иных –
Защита от плевков и от пощёчин.

1971 г.


Так оно и есть ...

      Так оно и есть –
      Словно встарь, словно встарь:
      Если шёл вразрез –
      На фонарь, на фонарь,
      Если воровал –
      Значит, сел, значит, сел,
      Если много знал –
      Под расстрел, под расстрел!

Думал я – наконец не увижу я скоро
   Лагерей, лагерей, –
Но попал в этот пыльный расплывчатый город
   Без людей, без людей.
Бродят толпы людей, на людей непохожих,
   Равнодушных, слепых, –
Я заглядывал в чёрные лица прохожих –
   Ни своих, ни чужих.

Так зачем проклинал свою горькую долю?
   Видно, зря, видно, зря!
Так зачем я так долго стремился на волю
   В лагерях, в лагерях?!
Бродят толпы людей, на людей непохожих,
   Равнодушных, слепых, –
Я заглядывал в чёрные лица прохожих –
   Ни своих, ни чужих.

      Так оно и есть –
      Словно встарь, словно встарь:
      Если шёл вразрез –
      На фонарь, на фонарь,
      Если воровал –
      Значит, сел, значит, сел,
      Если много знал –
      Под расстрел, под расстрел!

1964 г.

ОЧИ ЧЁРНЫЕ


I. Погоня

   Во хмелю слегка
   Лесом правил я.
   Не устал пока, –
   Пел за здравие.
   А умел я петь
   Песни вздорные:
   “Как любил я вас,
   Очи чёрные...”

То плелись, то неслись, то трусили рысцой.
И болотную слизь конь швырял мне в лицо.
Только я проглочу вместе с грязью слюну,
Штофу горло скручу – и опять затяну:

   “Очи чёрные!
   Как любил я вас...”
   Но – прикончил я
   То, что впрок припас.
   Головой тряхнул,
   Чтоб слетела блажь,
   И вокруг взглянул –
   И присвистнул аж:

Лес стеной впереди – не пускает стена, –
Кони прядут ушами, назад подают.
Где просвет, где прогал – не видать ни рожна!
Колют иглы меня, до костей достают.

   Коренной ты мой,
   Выручай же, брат!
   Ты куда, родной, –
   Почему назад?!
   Дождь – как яд с ветвей –
   Недобром пропах.
   Пристяжной моей
   Волк нырнул под пах.

Вот же пьяный дурак, вот же налил глаза!
Ведь погибель пришла, а бежать – не суметь, –
Из колоды моей утащили туза,
Да такого туза, без которого – смерть!

   Я ору волкам:
   “Побери вас прах!..” -
   А коней моих
   Подгоняет страх.
   Шевелю кнутом –
   Бью кручёные
   И пою притом:
   “Очи чёрные!..”

Храп, да топот, да лязг, да лихой перепляс –
Бубенцы плясовую играют с дуги.
Ах вы кони мои, погублю же я вас, –
Выносите, друзья, выносите, враги!

   ...От погони той
   Вовсе хмель иссяк.
   Мы на кряж крутой –
   На одних осях,
   В хлопьях пены мы –
   Струи в кряж лились, –
   Отдышались, отхрипелись
   Да откашлялись.

Я лошадкам забитым, что не подвели,
Поклонился в копыта, до самой земли,
Сбросил с воза манатки, повёл в поводу...
Спаси бог вас, лошадки, что целым иду!


II. Старый дом

   Что за дом притих,
   Погружён во мрак,
   На семи лихих
   Продувных ветрах,
   Всеми окнами
   Обратясь в овраг,
   А воротами –
   На проезжий тракт?

Ох, устал я, устал, – а лошадок распряг.
Эй, живой кто-нибудь, выходи, помоги!
Никого, – только тень промелькнула в сенях,
Да стервятник спустился и сузил круги.

   В дом заходишь как
   Всё равно в кабак,
   А народишко –
   Каждый третий – враг.
   Своротят скулу,
   Гость непрошеный!
   Образа в углу –
   И те перекошены.

И затеялся смутный, чудной разговор,
Кто-то песню стонал и гитару терзал,
И припадочный малый – придурок и вор –
Мне тайком из-под скатерти нож показал.

   "Кто ответит мне –
   Что за дом такой,
   Почему – во тьме,
   Как барак чумной?
   Свет лампад погас,
   Воздух вылился...
   Али жить у вас
   Разучилися?

Двери настежь у вас, а душа взаперти.
Кто хозяином здесь? – напоил бы вином.”
А в ответ мне: "Видать, был ты долго в пути –
И людей позабыл, – мы всегда так живём!

   Траву кушаем,
   Век – на щавеле,
   Скисли душами,
   Опрыщавели,
   Да ещё вином
   Много тешились, –
   Разоряли дом,
   Дрались, вешались.”

"Я коней заморил, – от волков ускакал.
Укажите мне край, где светло от лампад.
Укажите мне место, какое искал, –
Где поют, а не стонут, где пол не покат."

   "О таких домах
   Не слыхали мы,
   Долго жить впотьмах
   Привыкали мы.
   Испокону мы –
   В зле да шёпоте,
   Под иконами
   В чёрной копоти."

И из смрада, где косо висят образа,
Я, башку очертя гнал, забросивши кнут,
Куда кони несли да глядели глаза,
И где люди живут, и – как люди живут.

   ...Сколько кануло, сколько схлынуло!
   Жизнь кидала меня – не докинула.
   Может, спел про вас неумело я,
   Очи чёрные, скатерть белая?!

1974 г.

Комментарии

Популярные сообщения из этого блога