0022  ВЫСОЦКИЙ  ВЛАДИМИР

1054 В куски разлетелася корона...
1055 А мы живём в мертвящей пустоте...
1056 У домашних и хищных зверей...
1057 Баллада о детстве
1058 Баллада о борьбе
1059 Штрафные батальоны
1060 Он не вернулся из боя
1061 Песня о погибшем лётчике
1062 Тот, который не стрелял
1063 Братские могилы
1064 Песня о новом времени
1065 Я не люблю
1066 Натянутый канат
1067 Певец у микрофона
1068 Бег иноходца
1069 Маски
1070 Так оно и есть ...
ОЧИ ЧЁРНЫЕ:
1071 I. Погоня
1072 II. Старый дом
1073 Банька по-белому
1074 Прошла пора вступлений и прелюдий...
1075 Охота на волков
1076 Охота с вертолётов
1077 Смотрины
1078 Антисемиты
1079 Енгибарову – от зрителей
1080 Памяти Василия Шукшина
1081 Песня о вещей Кассандре
1082 Притча о Правде и Лжи
1083 О фатальных датах и цифрах
1084 Кони привередливые
1085 Горизонт
1086 Райские яблоки
1087 Баллада о Любви
1088 Корабли постоят


1054 В куски разлетелася корона...

В куски
Разлетелася корона,
Нет державы, нету трона, –
Жизнь, Россия и законы –
Всё к чертям!
И мы –
Словно загнанные в норы,
Словно пойманные воры, –
Только – кровь одна с позором
Пополам.
И нам
Ни черта не разобраться,
С кем порвать и с кем остаться,
Кто за нас, кого бояться,
Где пути, куда податься, –
Не понять!
Где дух? Где честь? Где стыд?
Где свои, а где чужие,
Как до этого дожили,
Неужели на Россию
Нам плевать?!

Позор
Всем, кому покой дороже,
Всем, кого сомненье гложет –
Может он или не может
Убивать!
Сигнал! –
И по-волчьи, и по-бычьи,
И – как коршун на добычу,
Только воронов покличем
Пировать.

Эй, вы!
Где былая ваша твёрдость?
Где былая наша гордость?
Отдыхать сегодня – подлость!
Пистолет сжимает твёрдая рука.
Конец! Всему конец!
Всё разбилось, поломалось, –
Нам осталась только малость –
Только выстрелить в висок иль во врага.

1965


1055 А мы живём в мертвящей пустоте...

А мы живём в мертвящей пустоте, –
Попробуй надави – так брызнет гноем, –
И страх мертвящий заглушаем воем –
И те, что первые, и люди, что в хвосте.

И обязательные жертвоприношенья,
Отцами нашими воспетые не раз,
Печать поставили на наше поколенье –
Лишили разума и памяти и глаз.

1979


1056 У домашних и хищных зверей... (Фрагмент)

У домашних и хищных зверей
Есть человечий вкус и запах,
А каждый день ходить на задних лапах –
Это грустная участь людей.

1966


1057 Баллада о детстве

Час зачатья я помню неточно, –
Значит, память моя – однобока, –
Но зачат я был ночью, порочно
И явился на свет не до срока.

Я рождался не в муках, не в злобе, –
Девять месяцев – это не лет!
Первый срок отбывал я в утробе, –
Ничего там хорошего нет.

   Спасибо вам, святители,
   Что плюнули да дунули,
   Что вдруг мои родители
   Зачать меня задумали –

   В те времена укромные,
   Теперь – почти былинные,
   Когда срока огромные
   Брели в этапы длинные.

   Их брали в ночь зачатия,
   А многих – даже ранее, –
   А вот живёт же братия –
   Моя честна компания!

Ходу, думушки резвые, ходу!
Слова, строченьки милые, слова!..
В первый раз получил я свободу
По указу от тридцать восьмого.

Знать бы мне, кто так долго мурыжил, –
Отыгрался бы на подлеце!
Но родился, и жил я, и выжил, –
Дом на Первой Мещанской – в конце.

   Там за стеной, за стеночкою,
   За перегородочкой
   Соседушка с соседочкою
   Баловались водочкой.

   Все жили вровень, скромно так, –
   Система коридорная,
   На тридцать восемь комнаток –
   Всего одна уборная.

   Здесь зуб на зуб не попадал,
   Не грела телогреечка,
   Здесь я доподлинно узнал,
   Почём она – копеечка.

Не боялась сирены соседка,
И привыкла к ней мать понемногу,
И плевал я – здоровый трёхлетка –
На воздушную эту тревогу!

Да не всё то, что сверху, – от бога, –
И народ “зажигалки” тушил;
И как малая фронту подмога –
Мой песок и дырявый кувшин.

   И било солнце в три луча,
   На чердаке рассеяно,
   На Евдоким Кирилыча
   И Гисю Моисеевну.

   Она ему: “Как сыновья?”
   “Да без вести пропавшие!
   Эх, Гиська, мы одна семья –
   Вы тоже пострадавшие!

   Вы тоже – пострадавшие,
   А значит – обрусевшие:
   Мои – без вести павшие,
   Твои – безвинно севшие”.

...Я ушёл от пелёнок и сосок,
Поживал не забыт, не заброшен,
Но дразнили меня: “Недоносок”, –
Хоть и был я нормально доношен.

Маскировку пытался срывать я:
Пленных гонят – чего ж мы дрожим?!
Возвращались отцы наши, братья
По домам – по своим да чужим...

   У тёти Зины кофточка
   С разводами да змеями, –
   А у Попова Вовчика
   Отец пришёл с трофеями.

   Трофейная Япония,
   Трофейная Германия...
   Пришла страна Лимония,
   Сплошная Чемодания!

   Взял у отца на станции
   Погоны, словно цацки, я, –
   А из эвакуации
   Толпой валили штатские.

Осмотрелись они, оклемались,
Похмелились – потом протрезвели.
И отплакали те, кто дождались,
Недождавшиеся – отревели.

Стал метро рыть отец Витькин с Генкой, –
Мы спросили – зачем? – он в ответ,
Мол: “Коридоры кончаются стенкой,
А тоннели – выводят на свет!”

   Пророчество папашино
   Не слушал Витька с корешем –
   Из коридора нашего
   В тюремный коридор ушёл.

   Да он всегда был спорщиком,
   Припрут к стене – откажется...
   Прошёл он коридорчиком -
   И кончил “стенкой”, кажется.

   Но у отцов – свои умы,
   А что до нас касательно –
   На жизнь засматривались мы
   Уже самостоятельно.

Все – от нас до почти годовалых –
“Толковищу” вели до кровянки, –
А в подвалах и полуподвалах
Ребятишкам хотелось под танки.

Не досталось им даже по пуле, –
В “ремеслухе” – живи да тужи:
Ни дерзнуть, ни рискнуть, – но рискнули
Из напильников делать ножи.

   Они воткнутся в лёгкие,
   От никотина чёрные,
   По рукоятки лёгкие
   Трёхцветные наборные...

   Вели дела отменные
   Сопливые острожники –
   На стройке немцы пленные
   На хлеб меняли ножики.

   Сперва играли в “фантики”,
   В “пристенок” с крохоборами, –
   И вот ушли романтики
   Из подворотен ворами.

...Спекулянтка была номер перший –
Ни соседей, ни бога не труся,
Жизнь закончила миллионершей –
Пересветова тётя Маруся.

У Маруси за стенкой говели, –
И она там втихую пила...
А упала она – возле двери, –
Некрасиво так, зло умерла.

   Нажива – как наркотика, –
   Не выдержала этого
   Богатенькая тётенька
   Маруся Пересветова.

   И было всё обыденно:
   Заглянет кто – расстроится.
   Особенно обидело
   Богатство – метростроевца.

   Он дом сломал, а нам сказал:
   “У вас носы не вытерты,
   А я, за что я воевал?!” -
   И разные эпитеты.

...Было время – и были подвалы,
Было надо – и цены снижали,
И текли куда надо каналы,
И в конце куда надо впадали.

Дети бывших старшин да майоров
До ледовых широт поднялись,
Потому что из тех коридоров,
Вниз – сподручней им было, чем ввысь.

1975


1058 Баллада о борьбе

Сpедь оплывших свечей и вечеpних молитв,
Сpедь военных тpофеев и миpных костpов
Жили книжные дети, не знавшие битв,
Изнывая от мелких своих катастpоф.

   Детям вечно досаден
      Их возpаст и быт –
   И дpались мы до ссадин,
      До смеpтных обид.
   Hо одежды латали
      Hам матеpи в сpок,
   Мы же книги глотали,
      Пьянея от стpок.

Липли волосы нам на вспотевшие лбы,
И сосало под ложечкой сладко от фpаз,
И кpужил наши головы запах боpьбы,
Со стpаниц пожелтевших слетая на нас.

   И пытались постичь –
      Мы, не знавшие войн,
   За воинственный клич
      Пpинимавшие вой, –
   Тайну слова "пpиказ",
      Hазначенье гpаниц,
   Смысл атаки и лязг
      Боевых колесниц.

А в кипящих котлах пpежних боен и смут
Столько пищи для маленьких наших мозгов!
Мы на pоли пpедателей, тpусов, иуд
В детских игpах своих назначали вpагов.

   И злодея следам
      Hе давали остыть,
   И пpекpаснейших дам
      Обещали любить;
   И, дpузей успокоив
      И ближних любя,
   Мы на pоли геpоев
      Вводили себя.

Только в гpёзы нельзя насовсем убежать:
Кpаткий век у забав – столько боли вокpуг!
Постаpайся ладони у мёpтвых pазжать
И оpужье пpинять из натpуженных pук.

   Испытай, завладев
      Ещё тёплым мечом
   И доспехи надев, –
      Что почём, что почём!
   Разбеpись, кто ты – тpус
      Иль избpанник судьбы,
   И попpобуй на вкус
      Hастоящей боpьбы.

И когда pядом pухнет изpаненный дpуг
И над пеpвой потеpей ты взвоешь, скоpбя,
И когда ты без кожи останешься вдpуг
Оттого, что убили его – не тебя, –

   Ты поймёшь, что узнал,
      Отличил, отыскал
   По оскалу забpал –
      Это смеpти оскал! –
   Ложь и зло, – погляди,
      Как их лица гpубы,
   И всегда позади –
      Воpоньё и гpобы!

Если, путь пpоpубая отцовским мечом,
Ты солёные слёзы на ус намотал,
Если в жаpком бою испытал что почём, –
Значит, нужные книги ты в детстве читал!

   Если мяса с ножа
      Ты не ел ни куска,
   Если pуки сложа
      Наблюдал свысока
   И в боpьбу не вступил
      С подлецом, с палачом –
   Значит, в жизни ты был
      Ни пpи чём, ни пpи чём!

1975


1059 Штрафные батальоны

Всего лишь час дают на артобстрел –
Всего лишь час пехоте передышки,
Всего лишь час до самых главных дел:
Кому – до ордена, ну а кому – до "вышки".

За этот час не пишем ни строки –
Молись богам войны артиллеристам!
Ведь мы ж не просто так – мы штрафники, –
Нам не писать: "...считайте коммунистом".

Перед атакой – водку, – вот мура!
Своё отпили мы ещё в гражданку,
Поэтому мы не кричим "ура" –
Со смертью мы играемся в молчанку.

У штрафников один закон, один конец:
Коли, руби фашистского бродягу,
И если не поймаешь в грудь свинец –
Медаль на грудь поймаешь за отвагу.

Ты бей штыком, а лучше – бей рукой:
Оно надёжней, да оно и тише, –
И ежели останешься живой –
Гуляй, рванина, от рубля и выше!

Считает враг: морально мы слабы, –
За ним и лес, и города сожжÛны.
Вы лучше лес рубите на гробы –
В прорыв идут штрафные батальоны!

Вот шесть ноль-ноль – и вот сейчас обстрел, –
Ну, бог войны, давай без передышки!
Всего лишь час до самых главных дел:
Кому – до ордена, а большинству – до "вышки"...

1964


1060 Он не вернулся из боя

Почему всё не так? Вроде – всё как всегда:
То же небо – опять голубое,
Тот же лес, тот же воздух и та же вода...
Только – он не вернулся из боя.

Мне теперь не понять, кто же прав был из нас
В наших спорах без сна и покоя.
Мне не стало хватать его только сейчас –
Когда он не вернулся из боя.

Он молчал невпопад и не в такт подпевал,
Он всегда говорил про другое,
Он мне спать не давал, он с восходом вставал, –
А вчера не вернулся из боя.

То, что пусто теперь, – не про то разговор:
Вдруг заметил я – нас было двое...
Для меня – будто ветром задуло костёр,
Когда он не вернулся из боя.

Нынче вырвалась, словно из плена, весна.
По ошибке окликнул его я:
“ Друг, оставь покурить”! – а в ответ – тишина...
Он вчера не вернулся из боя.

Наши мёртвые нас не оставят в беде,
Наши павшие – как часовые...
Отражается небо в лесу, как в воде, –
И деревья стоят голубые.

Нам и места в землянке хватало вполне,
Нам и время текло – для обоих...
Всё теперь – одному, – только кажется мне –
Это я не вернулся из боя.

1969


1061 Песня о погибшем лётчике

Всю войну под завязку
       я всё к дому тянулся,
Но хотя горячился –
       воевал делово, –
Ну а он торопился,
       Как то раз не пригнулся –
И в войне взад-вперёд обернулся
       за два года – всего ничего.

   Не слыхать его пульса
   С сорок третьей весны, –
   Ну а я окунулся
   В довоенные сны.

   И гляжу я дурея,
   И дышу тяжело:
   Он был лучше, добрее,
   Добрее, добрее, –
   Ну а мне – повезло.

Я за пазухой не жил,
       не пил с господом чая,
Я ни в тыл не просился,
       ни судьбе под подол, –
Но мне женщины молча
       намекали, встречая:
Если б ты там на веки остался –
       может, мой бы обратно пришёл?!

   Для меня – не загадка
   Их печальный вопрос, –
   Мне ведь тоже не сладко,
   Что у них не сбылось.

   Мне ответ подвернулся:
   “Извините, что цел!
   Я случайно вернулся,
   Вернулся, вернулся, –
   Ну а ваш – не сумел”.

Он кричал напоследок,
       в самолёте сгорая:
“Ты живи! Ты дотянешь!” –
       доносилось сквозь гул.
Мы летали под богом
       возле самого рая, –
Он поднялся чуть выше и сел там,
       ну а я – до земли дотянул.

   Встретил лётчика сухо
   Райский аэродром.
   Он садился на брюхо,
   Но не ползал на нём.

   Он уснул – не проснулся,
   Он запел – не допел.
   Так что я вот вернулся,
   Глядите – вернулся, –
   Ну а он – не успел.


Я кругом и навечно
       виноват перед теми,
С кем сегодня встречаться
       я почёл бы за честь, –
И хотя мы живыми
       до конца долетели –
Жжёт нас память и мучает совесть,
       у того, у кого она есть.

   Кто-то скупо и чётко
   Отсчитал нам часы
   Нашей жизни короткой,
   Как бетон полосы, –

   И на ней – кто разбился,
   Кто взлетел навсегда...
   Ну а я приземлился,
   А я приземлился, –
   Вот какая беда...

1975


1062 Тот, который не стрелял

   Я вам мозги не пудрю –
   Уже не тот завод:
   В меня стрелял поутру
   Из ружей целый взвод.
   За что мне эта злая,
   Нелепая стезя –
   Не то чтобы не знаю, –
   Рассказывать нельзя.

Мой командир меня почти что спас,
Но кто-то на расстреле настоял...
И взвод отлично выполнил приказ, –
Но был один, который не стрелял.

   Судьба моя лихая
   Давно наперекос:
   Однажды "языка" я
   Добыл, да не донёс, –
   И особист Суэтин,
   Неутомимый наш,
   Ещё тогда приметил
   И взял на карандаш.

Он выволок на свет и приволок
Подколотый, подшитый матерьял...
Никто поделать ничего не смог.
Нет – смог один, который не стрелял.
  
   Рука упала в пропасть
   С дурацким звуком "Пли!" –
   И залп мне выдал пропуск
   В ту сторону земли.
   Но слышу: “Жив, зараза, –
   Тащите в медсанбат.
   Расстреливать два раза
   Уставы не велят.”

А врач потом всё цокал языком
И, удивляясь, пули удалял, –
А я в бреду беседовал тайком
С тем пареньком, который не стрелял.

   Я раны, как собака, –
   Лизал, а не лечил;
   В госпиталях, однако, –
   В большом почёте был.
   Ходил в меня влюблённый
   Весь слабый женский пол:
   “Эй ты, недострелённый,
   Давай-ка на укол!”

Наш батальон геройствовал в Крыму,
И я туда глюкозу посылал –
Чтоб было слаще воевать ему.
Кому? Тому, который не стрелял.

   Я пил чаёк из блюдца,
   Со спиртиком бывал...
   Мне не пришлось загнуться,
   И я довоевал.
   В свой полк определили, –
   “Воюй! – сказал комбат, –
   А что недострелили –
   Так я невиноват.”

Я тоже рад был – но, присев у пня,
Я выл белухой и судьбину клял:
Немецкий снайпер дострелил меня, –
Убив того, который не стрелял.

1972


1063 Братские могилы

На братских могилах не ставят крестов,
И вдовы на них не рыдают, –
К ним кто-то приносит букеты цветов,
И Вечный огонь зажигают.

Здесь раньше вставала земля на дыбы,
А нынче – гранитные плиты.
Здесь нет ни одной персональной судьбы –
Все судьбы в единую слиты.

А в Вечном огне – видишь вспыхнувший танк,
Горящие русские хаты,
Горящий Смоленск и горящий рейхстаг,
Горящее сердце солдата.

У братских могил нет заплаканных вдов –
Сюда ходят люди покрепче.
На братских могилах не ставят крестов...
Но разве от этого легче?!

1964


1064 Песня о новом времени

Как призывный набат, прозвучали в ночи тяжело шаги, –
Значит, скоро и нам – уходить и прощаться без слов.
По нехоженым тропам протопали лошади, лошади,
Неизвестно к какому концу унося седоков.

Наше время иное, лихое, но счастье, как встарь, ищи!
И в погоню летим мы за ним, убегающим, вслед.
Только вот в этой скачке теряем мы лучших товарищей,
На скаку не заметив, что рядом – товарищей нет.

И ещё будем долго огни принимать за пожары мы,
Будет долго зловещим казаться нам скрип сапогов,
Про войну будут детские игры с названьями старыми,
И людей будем долго делить на своих и врагов.

А когда отгрохочет, когда отгорит и отплачется,
И когда наши кони устанут под нами скакать,
И когда наши девушки сменят шинели на платьица, –
Не забыть бы тогда, не простить бы и не потерять!...

1966


1065 Я не люблю

Я не люблю фатального исхода,
От жизни никогда не устаю.
Я не люблю любое время года,
Когда весёлых песен не пою.

Я не люблю холодного цинизма,
В восторженность не верю, и ещё –
Когда чужой мои читает письма,
Заглядывая мне через плечо.

Я не люблю, когда – наполовину
Или когда прервали разговор.
Я не люблю, когда стреляют в спину,
Я также против выстрелов в упор.

Я ненавижу сплетни в виде версий,
Червей сомненья, почестей иглу,
Или – когда всё время против шерсти,
Или – когда железом по стеклу.

Я не люблю уверенности сытой, –
Уж лучше пусть откажут тормоза!
Досадно мне, что слово "честь" забыто,
И что в чести наветы за глаза.

Когда я вижу сломанные крылья –
Нет жалости во мне, и неспроста:
Я не люблю насилье и бессилье, –
Вот только жаль распятого Христа.

Я не люблю себя когда я трушу,
Досадно мне, когда невинных бьют.
Я не люблю, когда мне лезут в душу,
Тем более – когда в неё плюют.

Я не люблю манежи и арены:
На них мильон меняют по рублю.
Пусть впереди большие перемены –
Я это никогда не полюблю!

1969


1066 Натянутый канат

Он не вышел ни званьем, ни ростом.
Нe за славу, нe за плату –
На свой, необычный манер
Он по жизни шагал над помостом –
По канату, по канату,
Натянутому, как нерв.

   Посмотрите – вот он
      без страховки идёт.
   Чуть правее наклон –
      упадёт, пропадёт!
   Чуть левее наклон –
      всё равно не спасти...
   Но должно быть, ему очень нужно пройти
      четыре четверти пути.

И лучи его с шага сбивали,
И кололи, словно лавры.
Труба надрывалась – как две.
Крики "Браво!" его оглушали,
А литавры, а литавры –
Как обухом по голове!

   Посмотрите – вот он
      без страховки идёт.
   Чуть правее наклон –
      упадёт, пропадёт!
   Чуть левее наклон –
      всё равно не спасти...
   Но теперь ему меньше осталось пройти –
      уже три четверти пути.

"Ах как жутко, как смело, как мило!
Бой со смертью – три минуты!" –
Раскрыв в ожидании рты,
Из партера глядели уныло
Лилипуты, лилипуты –
Казалось ему с высоты.

   Посмотрите – вот он
      без страховки идёт.
   Чуть правее наклон –
      упадёт, пропадёт!
   Чуть левее наклон –
      всё равно не спасти...
   Но спокойно, – ему остаётся пройти
      всего две четверти пути!
      
Он смеялся над славою бренной,
Но хотел быть только первым –
Такого попробуй угробь!
Не по проволоке над ареной, –
Он по нервам – нам по нервам –
Шёл под барабанную дробь!

   Посмотрите – вот он
      без страховки идёт.
   Чуть правее наклон –
      упадёт, пропадёт!
   Чуть левее наклон –
      всё равно не спасти...
   Но замрите,– ему остаётся пройти
      не больше четверти пути!

Закричал дрессировщик – и звери
Клали лапы на носилки...
Но прост приговор и суров:
Был растерян он или уверен –
Но в опилки, но в опилки
Он пролил досаду и кровь!

   И сегодня другой
      без страховки идёт.
   Тонкий шнур под ногой –
      упадёт, пропадёт!
   Вправо, влево наклон –
      и его не спасти...
   Но зачем-то ему тоже нужно пройти
      четыре четверти пути!

1972


1067 Певец у микрофона

Я весь в свету, доступен всем глазам,-
Я приступил к привычной процедуре:
Я к микрофону встал как к образам...
Нет-нет, сегодня точно – к амбразуре.

И микрофону я не по нутру –
Да, голос мой любому опостылит, –
Уверен, если где-то я совру –
Он ложь мою безжалостно усилит.

   Бьют лучи от рампы мне под рёбра,
   Светят фонари в лицо недобро,
   И слепят с боков прожектора,
   И – жара!.. Жара!.. Жара!

Сегодня я особенно хриплю,
Но изменить тональность не рискую, –
Ведь если я душою покривлю –
Он ни за что не выправит кривую.

Он, бестия, потоньше острия –
Слух безотказен, слышит фальшь до йоты, –
Ему плевать, что не в ударе я, –
Но пусть я верно выпеваю ноты!

   Бьют лучи от рампы мне под рёбра,
   Светят фонари в лицо недобро,
   И слепят с боков прожектора,
   И – жара!.. Жара!.. Жара!

На шее гибкой этот микрофон
Своей змеиной головою вертит:
Лишь только замолчу – ужалит он, –
Я должен петь – до одури, до смерти.

Не шевелись, не двигайся, не смей!
Я видел жало – ты змея, я знаю!
И я – как будто заклинатель змей:
Я не пою – я кобру заклинаю!

   Бьют лучи от рампы мне под рёбра,
   Светят фонари в лицо недобро,
   И слепят с боков прожектора,
   И – жара!.. Жара!.. Жара!

Прожорлив он, и с жадностью птенца
Он изо рта выхватывает звуки,
Он в лоб мне влепит девять грамм свинца, –
Рук не поднять – гитара вяжет руки!

Опять не будет этому конца!
Что есть мой микрофон – кто мне ответит?
Теперь он – как лампада у лица,
Но я не свят, и микрофон не светит.

Мелодии мои попроще гамм,
Но лишь сбиваюсь с искреннего тона –
Мне сразу больно хлещет по щекам
Недвижимая тень от микрофона.

   Бьют лучи от рампы мне под рёбра,
   Светят фонари в лицо недобро,
   И слепят с боков прожектора,
   И – жара!.. Жара!.. Жара!

1971


1068 Бег иноходца

Я скачу, но я скачу иначе, –
По камням, по лужам, по росе.
Бег мой назван иноходью – значит:
По-другому, то есть – не как все.

   Мне набили раны на спине,
   Я дрожу боками у воды.
   Я согласен бегать в табуне –
   Но не под седлом и без узды!

Мне сегодня предстоит бороться, –
Скачки! – я сегодня – фаворит.
Знаю – ставят все на иноходца, –
Но не я – жокей на мне хрипит!

   Он вонзает шпоры в рёбра мне,
   Зубоскалят первые ряды...
   Я согласен бегать в табуне –
   Но не под седлом и без узды!

Нет, не будут золотыми горы –
Я последним цель пересеку:
Я ему припомню эти шпоры –
Засбою, отстану на скаку!..

   Колокол! Жокей мой “на коне” –
   Он смеётся в предвкушеньи мзды.
   Ох, как я бы бегал в табуне, –
   Но не под седлом и без узды!

Что со мной, что делаю, как смею –
Потакаю своему врагу!
Я собою просто не владею –
Я придти не первым не могу!

   Что же делать? Остаётся мне –
   Вышвырнуть жокея моего
   И бежать, как будто в табуне, –
   Под седлом, в узде, но – без него!

Я пришёл, а он в хвосте плетётся –
По камням, по лужам, по росе.
Я впервые не был иноходцем –
Я стремился выиграть, как все!

1970


1069 Маски

Смеюсь навзрыд – как у кривых зеркал, –
Меня, должно быть, ловко разыграли:
Крючки носов и до ушей оскал –
Как на венецианском карнавале!

Вокруг меня смыкается кольцо –
Меня хватают, вовлекают в пляску, –
Так-так, моё нормальное лицо
Все, вероятно, приняли за маску.

Петарды, конфетти... Но всё не так, –
И маски на меня глядят с укором, –
Они кричат, что я опять – не в такт,
Что наступаю на ногу партнёрам.

Что делать мне – бежать, да поскорей?
А может, вместе с ними веселиться?..
Надеюсь я – под масками зверей
Бывают человеческие лица.

Все в масках, в париках – все как один, –
Кто - сказочен, а кто – литературен...
Сосед мой слева – грустный арлекин,
Другой – палач, а каждый третий – дурень.

Один – себя старался обелить,
Другой – лицо скрывает от огласки,
А кто – уже не в силах отличить
Своё лицо от непременной маски.

Я в хоровод вступаю, хохоча, –
Но всё-таки мне неспокойно с ними:
А вдруг кому-то маска палача
Понравится – и он её не снимет?

Вдруг арлекин навеки загрустит,
Любуясь сам своим лицом печальным;
Что, если дурень свой дурацкий вид
Так и забудет на лице нормальном?!

За масками гоняюсь по пятам,
Но ни одну не попрошу открыться, –
Что, если маски сброшены, а там –
Всё те же полумаски-полулица?

Как доброго лица не прозевать,
Как честных отличить наверняка мне? –
Все научились маски надевать,
Чтоб не разбить своё лицо о камни.

Я в тайну масок всё-таки проник, –
Уверен я, что мой анализ точен:
Что маски равнодушья у иных –
Защита от плевков и от пощёчин.

1971


1070 Так оно и есть ...

      Так оно и есть –
      Словно встарь, словно встарь:
      Если шёл вразрез –
      На фонарь, на фонарь,
      Если воровал –
      Значит, сел, значит, сел,
      Если много знал –
      Под расстрел, под расстрел!

Думал я – наконец не увижу я скоро
   Лагерей, лагерей, –
Но попал в этот пыльный расплывчатый город
   Без людей, без людей.
Бродят толпы людей, на людей непохожих,
   Равнодушных, слепых, –
Я заглядывал в чёрные лица прохожих –
   Ни своих, ни чужих.

Так зачем проклинал свою горькую долю?
   Видно, зря, видно, зря!
Так зачем я так долго стремился на волю
   В лагерях, в лагерях?!
Бродят толпы людей, на людей непохожих,
   Равнодушных, слепых, –
Я заглядывал в чёрные лица прохожих –
   Ни своих, ни чужих.

      Так оно и есть –
      Словно встарь, словно встарь:
      Если шёл вразрез –
      На фонарь, на фонарь,
      Если воровал –
      Значит, сел, значит, сел,
      Если много знал –
      Под расстрел, под расстрел!

1964


ОЧИ ЧЁРНЫЕ

1071  I. Погоня

   Во хмелю слегка
   Лесом правил я.
   Не устал пока, –
   Пел за здравие.
   А умел я петь
   Песни вздорные:
   “Как любил я вас,
   Очи чёрные...”

То плелись, то неслись, то трусили рысцой.
И болотную слизь конь швырял мне в лицо.
Только я проглочу вместе с грязью слюну,
Штофу горло скручу – и опять затяну:

   “Очи чёрные!
   Как любил я вас...”
   Но – прикончил я
   То, что впрок припас.
   Головой тряхнул,
   Чтоб слетела блажь,
   И вокруг взглянул –
   И присвистнул аж:

Лес стеной впереди – не пускает стена, –
Кони прядут ушами, назад подают.
Где просвет, где прогал – не видать ни рожна!
Колют иглы меня, до костей достают.

   Коренной ты мой,
   Выручай же, брат!
   Ты куда, родной, –
   Почему назад?!
   Дождь – как яд с ветвей –
   Недобром пропах.
   Пристяжной моей
   Волк нырнул под пах.

Вот же пьяный дурак, вот же налил глаза!
Ведь погибель пришла, а бежать – не суметь, –
Из колоды моей утащили туза,
Да такого туза, без которого – смерть!

   Я ору волкам:
   “Побери вас прах!..” -
   А коней моих
   Подгоняет страх.
   Шевелю кнутом –
   Бью кручёные
   И пою притом:
   “Очи чёрные!..”

Храп, да топот, да лязг, да лихой перепляс –
Бубенцы плясовую играют с дуги.
Ах вы кони мои, погублю же я вас, –
Выносите, друзья, выносите, враги!

   ...От погони той
   Вовсе хмель иссяк.
   Мы на кряж крутой –
   На одних осях,
   В хлопьях пены мы –
   Струи в кряж лились, –
   Отдышались, отхрипелись
   Да откашлялись.

Я лошадкам забитым, что не подвели,
Поклонился в копыта, до самой земли,
Сбросил с воза манатки, повёл в поводу...
Спаси бог вас, лошадки, что целым иду!

1974


1072  II. Старый дом

   Что за дом притих,
   Погружён во мрак,
   На семи лихих
   Продувных ветрах,
   Всеми окнами
   Обратясь в овраг,
   А воротами –
   На проезжий тракт?

Ох, устал я, устал, – а лошадок распряг.
Эй, живой кто-нибудь, выходи, помоги!
Никого, – только тень промелькнула в сенях,
Да стервятник спустился и сузил круги.

   В дом заходишь как
   Всё равно в кабак,
   А народишко –
   Каждый третий – враг.
   Своротят скулу,
   Гость непрошеный!
   Образа в углу –
   И те перекошены.

И затеялся смутный, чудной разговор,
Кто-то песню стонал и гитару терзал,
И припадочный малый – придурок и вор –
Мне тайком из-под скатерти нож показал.

   "Кто ответит мне –
   Что за дом такой,
   Почему – во тьме,
   Как барак чумной?
   Свет лампад погас,
   Воздух вылился...
   Али жить у вас
   Разучилися?

Двери настежь у вас, а душа взаперти.
Кто хозяином здесь? – напоил бы вином.”
А в ответ мне: "Видать, был ты долго в пути –
И людей позабыл, – мы всегда так живём!

   Траву кушаем,
   Век – на щавеле,
   Скисли душами,
   Опрыщавели,
   Да ещё вином
   Много тешились, –
   Разоряли дом,
   Дрались, вешались.”

"Я коней заморил, – от волков ускакал.
Укажите мне край, где светло от лампад.
Укажите мне место, какое искал, –
Где поют, а не стонут, где пол не покат."

   "О таких домах
   Не слыхали мы,
   Долго жить впотьмах
   Привыкали мы.
   Испокону мы –
   В зле да шёпоте,
   Под иконами
   В чёрной копоти."

И из смрада, где косо висят образа,
Я, башку очертя гнал, забросивши кнут,
Куда кони несли да глядели глаза,
И где люди живут, и – как люди живут.

   ...Сколько кануло, сколько схлынуло!
   Жизнь кидала меня – не докинула.
   Может, спел про вас неумело я,
   Очи чёрные, скатерть белая?!

1974


1073 Банька по-белому

Протопи ты мне баньку, хозяюшка, –
Раскалю я себя, распалю,
На полоке, у самого краюшка,
Я сомненья в себе истреблю.

Разомлею я до неприличности,
Ковш холодной – и всё позади, –
И наколка времён культа личности
Засинеет на левой груди.

   Протопи ты мне баньку по-белому, –
   Я от белого свету отвык, –
   Угорю я – и мне, угорелому,
   Пар горячий развяжет язык.

Сколько веры и лесу повалено,
Сколь изведано горя и трасс!
А на левой груди – профиль Сталина,
А на правой – Маринка анфас.

Эх, за веру мою беззаветную
Сколько лет отдыхал я в раю!
Променял я на жизнь беспросветную
Несусветную глупость мою.

   Протопи ты мне баньку по-белому, –
   Я от белого свету отвык, –
   Угорю я – и мне, угорелому,
   Пар горячий развяжет язык.

Вспоминаю, как утречком раненько
Брату крикнуть успел: "Пособи!" –
И меня два красивых охранника
Повезли из Сибири в Сибирь.

А потом на карьере ли, в топи ли,
Наглотавшись слезы и сырца,
Ближе к сердцу кололи мы профили
Чтоб он слышал, как рвутся сердца.

   Не топи ты мне баньку по-белому, –
   Я от белого свету отвык, –
   Угорю я – и мне, угорелому,
   Пар горячий развяжет язык.

Ох, знобит от рассказа дотошного!
Пар мне мысли прогнал от ума.
Из тумана холодного прошлого
Окунаюсь в горячий туман.

Застучали мне мысли под темечком:
Получилось – я зря им клеймён, –
И хлещу я берёзовым веничком
По наследию мрачных времён.

   Протопи ты мне баньку по-белому, –
   Чтоб я к белому свету привык, –
   Угорю я – и мне, угорелому,
   Ковш холодной развяжет язык.
   Протопи!..
                     Не топи!..
                                       Протопи!..
1968


1074 Прошла пора вступлений и прелюдий...

Прошла пора вступлений и прелюдий, –
Всё хорошо – не вру, без дураков:
Меня к себе зовут большие люди –
Чтоб я им пел “Охоту на волков”...

   Быть может, запись слышал из окон,
   А может быть, с детьми ухи не сваришь –
   Как знать, – но приобрёл магнитофон
   Какой-нибудь ответственный товарищ.

И, предаваясь будничной беседе
В кругу семьи, где свет торшера тускл, –
Тихонько, чтоб не слышали соседи,
Он взял да и нажал на кнопку “пуск”.

   И там, не разобрав последних слов, –
   Прескверный дубль достали на работе –
   Услышал он “Охоту на волков”
   И кое что ещё на обороте.

И всё прослушав до последней ноты,
И разозлясь, что слов последних нет,
Он поднял трубку: “Автора “Охоты”
Ко мне пришлите завтра в кабинет!”

   Я не хлебнул для храбрости винца, –
   И, подавляя частую икоту,
   С порога – от начала до конца –
   Я проорал ту самую “Охоту”.

Его просили дети, безусловно,
Чтобы была улыбка на лице, –
Но он меня прослушал благосклонно
И даже аплодировал в конце.

   И об стакан бутылкою звеня,
   Которую извлёк из книжной полки,
   Он выпалил: “Да это ж – про меня!
   Про нас про всех – какие, к чёрту, волки!”

...Ну всё, теперь, конечно, что-то будет –
Уже три года в день по пять звонков:
Меня к себе зовут большие люди –
Чтоб я им пел “Охоту на волков”.

1972


1075 Охота на волков

Рвусь из сил – и из всех сухожилий,
Но сегодня – опять, как вчера:
Обложили меня, обложили –
Гонят  весело на номера!

Из-за елей хлопочут двустволки –
Там охотники прячутся в тень, –
На снегу кувыркаются волки,
Превратившись в живую мишень.

   Идёт охота на волков, идёт охота –
   На серых хищников, матёрых и щенков!
   Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,
   Кровь на снегу – и пятна красные флажков.

Не на равных играют с волками
Егеря – но не дрогнет рука, –
Оградив нам свободу флажками,
Бьют уверенно, наверняка.

Волк не может нарушить традиций, –
Видно, в детстве – слепые щенки –
Мы, волчата, сосали волчицу
И всосали: нельзя за флажки!

   И вот – охота на волков, идёт охота –
   На серых хищников, матёрых и щенков!
   Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,
   Кровь на снегу – и пятна красные флажков.

Наши ноги и челюсти быстры, –
Почему же, вожак, – дай ответ –
Мы затравленно мчимся на выстрел
И не пробуем – через запрет?!

Волк не может, не должен иначе.
Вот кончается время мое:
Тот, которому я предназначен,
Улыбнулся – и поднял ружьё.

   Идёт охота на волков, идёт охота –
   На серых хищников, матёрых и щенков!
   Кричат загонщики, и лают псы до рвоты.
   Кровь на снегу – и пятна красные флажков.

Я из повиновения вышел –
За флажки, – жажда жизни сильней!
Только сзади я радостно слышал
Удивлённые крики людей.

Рвусь из сил – и из всех сухожилий,
Но сегодня не так, как вчера:
Обложили меня, обложили –
Но остались ни с чем егеря!

   Идёт охота на волков, идёт охота –
   На серых хищников, матёрых и щенков!
   Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,
   Кровь на снегу – и пятна красные флажков.

1968


1076 Охота с вертолётов
(Михаилу Шемякину)

Словно бритва рассвет полоснул по глазам,
Отворились курки, как волшебный сезам,
Появились стрелки, на помине легки, –
И взлетели стрекозы с протухшей реки,
И потеха пошла – в две руки, в две руки!

Вы легли на живот и убрали клыки.
Даже тот, даже тот, кто нырял под флажки,
Чуял волчие ямы подушками лап;
Тот, кого даже пуля догнать не могла б, –
Тоже в страхе взопрел и прилёг – и ослаб.

Чтобы жизнь улыбалась волкам – не слыхал, –
Зря мы любим её, однолюбы.
Вот у смерти – красивый широкий оскал
И здоровые, крепкие зубы.

   Улыбнёмся же волчей ухмылкой врагу –
   Псам ещё не намылены холки!
   Но – на татуированном кровью снегу
   Наша роспись: мы больше не волки!

Мы ползли, по-собачьи хвосты подобрав,
К небесам удивлённые морды задрав:
Либо с неба возмездье на нас пролилось,
Либо света конец – и в мозгах перекос, –
Только били нас в рост из железных стрекоз.

Кровью вымокли мы под свинцовым дождём –
И смирились, решив: всё равно не уйдём!
Животами горячими плавили снег.
Эту бойню затеял не Бог – человек:
Улетающим – влёт, убегающим – в бег...

Свора псов, ты со стаей моей не вяжись,
В равной сваре – за нами удача.
Волки мы – хороша наша волчая жизнь,
Вы собаки – и смерть вам собачья!

   Улыбнёмся же волчей ухмылкой врагу,
   Чтобы в корне пресечь кривотолки.
   Но – на татуированном кровью снегу
   Наша роспись: мы больше не волки!

К лесу – там хоть немногих из вас сберегу!
К лесу, волки, – труднее убить на бегу!
Уносите же ноги, спасайте щенков!
Я мечусь на глазах полупьяных стрелков
И скликаю заблудшие души волков.

Те, кто жив, затаились на том берегу.
Что могу я один? Ничего не могу!
Отказали глаза, притупилось чутьё...
Где вы, волки, былое лесное зверьё,
Где же ты, желтоглазое племя моё?!

...Я живу, но теперь окружают меня
Звери, волчих не знавшие кличей, –
Это псы, отдалённая наша родня,
Мы их раньше считали добычей.

   Улыбаюсь я волчей ухмылкой врагу,
   Обнажаю гнилые осколки.
   Но – на татуированном кровью снегу
   Тает роспись: мы больше не волки!

1978


1077 Смотрины
(В. Золотухину и  Б. Можаеву)

   Там у соседа – пир горой,
   И гость – солидный, налитой,
   Ну а хозяйка – хвост трубой –
      Идёт к подвалам, –
   В замок врезаются ключи,
   И вынимаются харчи;
   И с тягой ладится в печи,
      И с поддувалом.

А у меня – сплошные передряги:
То в огороде недород, то скот падёт,
То печь чадит от нехорошей тяги,
А то щеку на сторону ведёт.

   Там у соседей мясо в щах –
   На всю деревню хруст в хрящах,
   И дочь – невеста, вся в прыщах, –
      Дозрела, значит.
   Смотрины, стало быть, у них –
   На сто рублей гостей одних,
   И даже тощенький жених
      Поёт и скачет.

А у меня цепные псы взбесились –
Средь ночи с лая перешли на вой,
И на ногах моих мозоли прохудились
От топотни по комнате пустой.

   Ох, у соседей быстро пьют!
   А что не пить, когда дают?
   А что не петь, когда уют
      И не накладно?
   А тут, вон, баба на сносях,
   Гусей некормленных косяк...
   Но дело даже не в гусях, –
      А всё неладно.

Тут у меня постены появились,
Я их гоню и так и сяк – они опять,
Да в неудобном месте чирей вылез –
Пора пахать, а тут – ни сесть ни встать.

   Сосед малёночка прислал –
   Он от щедрот меня позвал, –
   Ну, я, понятно, отказал,
      А он – сначала.
   Должно, литровую огрел –
   Ну и, конечно, подобрел...
   И я пошёл – попил, поел, –
      Не полегчало.

И посредине этого разгула
Я пошептал на ухо жениху –
И жениха, как будто ветром сдуло, –
Невеста, вон, рыдает наверху.

   Сосед орёт, что он – народ,
   Что основной закон блюдёт:
   Что – кто не ест, тот и не пьёт, –
      И выпил, кстати.
   Все сразу повскакали с мест,
   Но тут малец с поправкой влез:
   "Кто не работает – не ест, –
      Ты спутал, батя!"

А я сидел с засаленною трёшкой,
Чтоб завтра гнать похмелие моё,
В обнимочку с обшарпанной гармошкой –
Меня и пригласили за неё.

   Сосед другую литру съел –
   И осовел, и опсовел.
   Он захотел, чтоб я попел, –
      Зря, что ль, поили?!
   Меня схватили за бока
   Два здоровенных мужика:
   "Играй, паскуда, пой, пока
      Не удавили!"

Уже дошло веселие до точки,
Уже невесту тискали тайком –
И я запел про светлые денёчки,
"Когда служил на почте ямщиком".

   Потом у них была уха
   И заливные потроха,
   Потом поймали жениха
      И долго били,
   Потом пошли плясать в избе,
   Потом дрались не по злобе –
   И всё хорошее в себе
      Доистребили.

А я стонал в углу болотной выпью,
Набычась, а потом и подбочась, –
И думал я: а с кем я завтра выпью
Из тех, с которыми я пью сейчас?!

   Наутро там всегда покой,
   И хлебный мякиш за щекой,
   И без похмелья перепой,
      Еды навалом,
   Никто не лается в сердцах,
   Собачка мается в сенцах,
   И печка – в синих изразцах
      И с поддувалом.

А у меня – и в ясную погоду
Хмарь на душе, которая горит, –
Хлебаю я колодезную воду,
Чиню гармошку, и жена корит.

1973


1078 Антисемиты

Зачем мне считаться шпаной и бандитом –
Не лучше ль податься мне в антисемиты:
На их стороне хоть и нету законов, –
Поддержка и энтузиазм миллионов.

Решил я – и, значит, кому-то быть битым.
Но надо ж узнать, кто такие семиты, –
А вдруг это очень приличные люди,
А вдруг из-за них мне чего-нибудь будет!

Но друг и учитель – алкаш в бакалее –
Сказал, что семиты – простые евреи.
Да это ж такое везение, братцы, –
Теперь я спокоен – чего мне бояться!

Я долго крепился, ведь благоговейно
Всегда относился к Альберту Эйнштейну.
Народ мне простит, но спрошу я невольно:
Куда отнести мне Абрама Линкольна?

Средь них – пострадавший от Сталина Каплер,
Средь них – уважаемый мной Чарли Чаплин,
Мой друг Рабинович и жертвы фашизма,
И даже основоположник марксизма.

Но тот же алкаш мне сказал после дельца,
Что пьют они кровь христианских младенцев;
И как-то в пивной мне ребяты сказали,
Что очень давно они бога распяли!

Им кровушки надо – они по запарке
Замучили, гады, слона в зоопарке!
Украли, я знаю, они у народа
Весь хлеб урожая минувшего года!

По Курской, Казанской железной дороге
Построили дачи – живут там как боги...
На всё я готов – на разбой и насилье, -
И бью я жидов – и спасаю Россию!

1964


1079 Енгибарову от зрителей

Шут был вор: он воровал минуты –
Грустные минуты, тут и там, –
Грим, парик, другие атрибуты
Этот шут дарил другим шутам.

В светлом цирке между номерами
Незаметно, тихо, налегке
Появлялся клоун между нами
В иногда дурацком колпаке.

Зритель наш шутами избалован –
Жаждет смеха он, тряхнув мошной,
И кричит: "Да разве это клоун!
Если клоун – должен быть смешной!"

Вот и мы... Пока мы вслух ворчали:
"Вышел на арену – так смеши!" –
Он у нас тем временем печали
Вынимал тихонько из души.

Мы опять в сомненье – век двадцатый:
Цирк у нас, конечно, мировой, –
Клоун, правда, слишком мрачноватый –
Невесёлый клоун, не живой.

Ну а он, как будто в воду канув,
Вдруг при свете, нагло, в две руки
Крал тоску из внутренних карманов
Наших душ, одетых в пиджаки.

Мы потом смеялись обалдело,
Хлопали, ладони раздробя.
Он смешного ничего не делал, –
Горе наше брал он на себя.

Только – балагуря, тараторя –
Всё грустнее становился мим:
Потому что груз чужого горя
По привычке он считал своим.

Тяжелы печали, ощутимы –
Шут сгибался в световом кольце, –
Делались всё горше пантомимы,
И морщины – глубже на лице.   

Но тревоги наши и невзгоды
Он горстями выгребал из нас –
Будто обезболивал нам роды, –
А себе – защиты не припас.

Мы теперь без боли хохотали,
Весело по нашим временам:
Ах, как нас приятно обокрали –
Взяли то, что так мешало нам!

Время! И, разбив себе колени,
Уходил он, думая своё.
Рыжий воцарился на арене,
Да и за пределами её. 

Злое наше вынес добрый гений
За кулисы – вот нам и смешно.
Вдруг – весь рой украденных мгновений
В нем сосредоточился в одно.

В сотнях тысяч ламп погасли свечи.
Барабана дробь – и тишина...
Слишком много он взвалил на плечи
Нашего – и сломана спина.

Зрители – и люди между ними –
Думали: вот пьяница упал...
Шут в своей последней пантомиме
Заигрался – и переиграл.

Он застыл – не где-то, не за морем –
Возле нас, как бы прилёг, устав, –
Первый клоун захлебнулся горем,
Просто сил своих не рассчитав. !!!

Я шагал вперёд неукротимо,
Но успев склониться перед ним.
Этот трюк – уже не пантомима:
Смерть была – царица пантомим!

Этот вор, с коленей срезав путы,
По ночам не угонял коней.
Умер шут. Он воровал минуты –
Грустные минуты у людей.

Многие из нас бахвальства ради
Не давались: проживём и так!
Шут тогда подкрадывался сзади
Тихо и бесшумно – на руках...

Сгинул, канул он – как ветер сдунул!
Или это шутка чудака?..
Только я колпак ему – придумал, –
Этот клоун был без колпака.

1972


1080 Памяти Василия Шукшина

Ещё – ни холодов, ни льдин,
Земля тепла, красна калина, –
А в землю лёг ещё один
На Новодевичьем мужчина.

Должно быть он примет не знал, –
Народец праздный суесловит: –
Смерть тех из нас всех прежде ловит,
Кто понарошку умирал.

Коль так, Макарыч, – не спеши,
Спусти колки, ослабь зажимы,
Пересними, перепиши,
Переиграй, – останься живым!

Но, в слёзы мужиков вгоняя,
Он пулю в животе понёс,
Припал к земле, как верный пёс...
А рядом куст калины рос –
Калина красная такая.

Смерть самых лучших намечает –
И дёргает по одному.
Такой наш брат ушёл во тьму! –
Не поздоровилось ему, –
Не буйствует и не скучает.

А был бы “Разин” в этот год...
Натура где? Онега? Нарочь?
Всё – печки-лавочки, Макарыч, –
Такой твой парень не живёт!

Вот после временной заминки
Рок процедил через губy:
“Снять со скуластого табу –
За то, что он видал в гробу
Все панихиды и поминки.

Того, с большой душою в теле
И с тяжким грузом на горбу, –
Чтоб не испытывал судьбу, –
Взять утром тёпленьким с постели!”

И после непременной бани,
Чист перед богом и тверÛз,
Вдруг взял да умер он всерьёз –
Решительней, чем на экране.

1974


1081 Песня о вещей Кассандре

Долго Троя в положении осадном
Оставалась неприступною твердыней,
Но троянцы не поверили Кассандре, –
Троя, может быть, стояла б и поныне.

   Без умолку безумная девица
   Кричала: "Ясно вижу Трою павшей в прах!"
   Но ясновидцев – впрочем, как и очевидцев –
   Во все века сжигали люди на кострах.

И в ночь, когда из чрева лошади на Трою
Спустилась смерть, как и положено, крылата,
Над избиваемой безумною толпою
Кто-то крикнул: "Это ведьма виновата!"

   Без умолку безумная девица
   Кричала: "Ясно вижу Трою павшей в прах!"
   Но ясновидцев – впрочем, как и очевидцев –
   Во все века сжигали люди на кострах.

И в эту ночь, и в эту смерть, и в эту смуту,
Когда сбылись все предсказания на славу,
Толпа нашла бы подходящую минуту,
Чтоб учинить свою привычную расправу.

   Без устали безумная девица
   Кричала: "Ясно вижу Трою павшей в прах!"
   Но ясновидцев – впрочем, как и очевидцев –
   Во все века сжигали люди на кострах.

Конец простой – хоть не обычный, но досадный:
Какой-то грек нашёл Кассандрину обитель, –
И начал пользоваться ей не как Кассандрой,
А как простой и ненасытный победитель.

   Без умолку безумная девица
   Кричала: "Ясно вижу Трою павшей в прах!"
   Но ясновидцев – впрочем, как и очевидцев –
   Во все века сжигали люди на кострах.

1967


1082 Притча о Правде и Лжи
(Булату Окуджаве)

Нежная Правда в красивых одеждах ходила,
Принарядившись для сирых, блаженных, калек, –
Грубая Ложь эту Правду к себе заманила:
Мол, оставайся-ка ты у меня на ночлег.

И легковерная Правда спокойно уснула,
Слюни пустила и разулыбалась во сне, –
Грубая Ложь на себя одеяло стянула,
В Правду впилась – и осталась довольна вполне.

И поднялась, и скроила ей рожу бульдожью:
Баба как баба, и что её ради радеть?! –
Разницы нет никакой между Правдой и Ложью, –
Если, конечно, и ту и другую раздеть.

Выплела ловко из кос золотистые ленты
И прихватила одежды, примерив на глаз;
Деньги взяла, и часы, и ещё документы, –
Сплюнула, грязно ругнулась – и вон подалась.

Только к утру обнаружила Правда пропажу –
И подивилась, себя оглядев делово:
Кто-то уже, раздобыв где-то чёрную сажу,
Вымазал чистую Правду, а так – ничего.

Правда смеялась, когда в неё камни бросали:
“Ложь это всё, и на Лжи – одеянье моё...”
Двое блаженных калек протокол составляли
И обзывали дурными словами её.

Стервой ругали её, и похуже, чем стервой,
Мазали глиной, спустили дворового пса...
“Духу чтоб не было, – на километр сто первый
Выселить, выслать за двадцать четыре часа!”

Тот протокол заключался обидной тирадой,
(Кстати, навесили Правде чужие дела):
Дескать, какая-то мразь называется Правдой,
Ну а сама – пропилась, проспалась догола.

Чистая Правда божилась, клялась и рыдала,
Долго скиталась, болела, нуждалась в деньгах, –
Грязная Ложь чистокровную лошадь украла –
И ускакала на длинных и тонких ногах.
      
Некий чудак и поныне за Правду воюет, –
Правда, в речах его правды – на ломаный грош:
“Чистая Правда со временем восторжествует, –
Если проделает то же, что явная Ложь!”

Часто, разлив по сто семьдесят граммов на брата,
Даже не знаешь, куда на ночлег попадёшь.
Могут раздеть, – это чистая правда, ребята, –
Глядь – а штаны твои носит коварная Ложь.
Глядь – на часы твои смотрит коварная Ложь.
Глядь – а конем твоим правит коварная Ложь.

1977


1083 О фатальных датах и цифрах
(Моим друзьям – поэтам)

Кто кончил жизнь трагически – тот истинный поэт,
А если в точный срок, так – в полной мере:
На цифре 26 один шагнул под пистолет,
Другой же – в петлю слазил в "Англетере".

А в 33 Христу – он был поэт, он говорил:
"Да не убий!" Убьёшь – везде найду, мол.
Но – гвозди ему в руки, чтоб чего не сотворил,
Чтоб не писал и чтобы меньше думал.

С меня при цифре 37 в момент слетает хмель, –
Вот и сейчас – как холодом подуло:
Под эту цифру Пушкин подгадал себе дуэль
И Маяковский лёг виском на дуло.

Задержимся на цифре 37! Коварен Бог –
Ребром вопрос поставил: или – или!
На этом рубеже легли и Байрон, и Рембо, –
А нынешние – как-то проскочили.

Дуэль не состоялась или – перенесена,
А в 33 распяли, но – не сильно,
А в 37 – не кровь, да что там кровь! – и седина
Испачкала виски не так обильно.

“Слабо стреляться?! В пятки, мол, давно ушла душа?”
Терпенье, психопаты и кликуши!
Поэты ходят пятками по лезвию ножа –
И режут в кровь свои босые души!

На слово "длинношеее" в конце пришлось три "е", –
Укоротить поэта! – вывод ясен, –
И нож в него! – но счастлив он висеть на острие,
Зарезанный за то, что был опасен!

Жалею вас, приверженцы фатальных дат и цифр, –
Томитесь, как наложницы в гареме!
Срок жизни увеличился – и, может быть, концы
Поэтов отодвинулись на время!

1971


1084 Кони привередливые

Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю
Я коней своих нагайкою стегаю, погоняю...
Что-то воздуху мне мало – ветер пью, туман глотаю, –
Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!

   Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!
   Вы тугую не слушайте плеть!
   Но что-то кони мне попались привередливые –
   И дожить не успел, мне допеть не успеть.

   Я коней напою,
      я куплет допою –
   Хоть мгновенье ещё постою
      на краю...

Сгину я – меня пушинкой ураган сметёт с ладони,
И в санях меня галопом повлекут по снегу утром, –
Вы на шаг неторопливый перейдите, мои кони,
Хоть немного, но продлите путь к последнему приюту!

   Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!
   Не указчики вам кнут и плеть.
   Но что-то кони мне попались привередливые –
   И дожить не успел, мне допеть не успеть.

   Я коней напою,
      я куплет допою –
   Хоть немного ещё постою
      на краю...

Мы успели: в гости к Богу не бывает опозданий, –
Что ж там ангелы поют такими злыми голосами?!
Или это колокольчик весь зашёлся от рыданий,
Или я кричу коням, чтоб не несли так быстро сани?!

   Чуть помедленнее кони, чуть помедленнее!
   Умоляю вас вскачь не лететь!
   Но что-то кони мне достались привередливые...
   Коль дожить не успел, так хотя бы – допеть!

   Я коней напою,
      я куплет допою –
      Хоть мгновенье ещё постою
      на краю...

1972


1085 Горизонт

Чтоб не было следов, повсюду подмели...
Ругайте же меня, позорьте и трезвоньте:
Мой финиш – горизонт, а лента – край земли, –
Я должен первым быть на горизонте!

Условия пари одобрили не все –
И руки разбивали неохотно.
Условье таково: чтоб ехать – по шоссе,
И только по шоссе – бесповоротно.

   Наматываю мили на кардан
   И еду параллельно проводам, –
   Но то и дело тень перед мотором –
   То чёрный кот, то кто-то в чём-то чёрном.

Я знаю – мне не раз в колёса палки ткнут.
Догадываюсь, в чём и как меня обманут.
Я знаю, где мой бег с ухмылкой пресекут
И где через дорогу трос натянут.

Но стрелки я топлю – на этих скоростях
Песчинка обретает силу пули, –
И я сжимаю руль до судорог в кистях –
Успеть, пока болты не затянули!

   Наматываю мили на кардан
   И еду вертикально к проводам, –
   Завинчивают гайки, – побыстрее! –
   Не то поднимут трос как раз где шея.

И плавится асфальт, протекторы кипят,
Под ложечкой сосёт от близости развязки.
Я голой грудью рву натянутый канат, –
Я жив – снимите чёрные повязки!

Кто вынудил меня на жёсткое пари –
Нечистоплотны в споре и расчётах.
Азарт меня пьянит, но, как ни говори,
Я торможу на скользких поворотах.

   Наматываю мили на кардан
   Назло канатам, тросам, проводам, –
   Вы только проигравших урезоньте,
   Когда я появлюсь на горизонте!

Мой финиш – горизонт – по-прежнему далёк,
Я ленту не порвал, но я покончил с тросом, –
Канат не пересёк мой шейный позвонок,
Но из кустов стреляют по колёсам.

Меня ведь не рубли на гонку завели, –
Меня просили: "Миг не проворонь ты –
Узнай, а есть предел – там, на краю земли,
И – можно ли раздвинуть горизонты?"

     Наматываю мили на кардан
   И пулю в скат влепить себе не дам.
   Но тормоза отказывают, – кода! –
   Я горизонт промахиваю с хода!

1971


1086 Райские яблоки

Я когда-то умру – мы когда-то всегда умираем, –
Как бы так угадать, чтоб не сам – чтобы в спину ножом:
Убиенных щадят, отпевают и балуют раем, –
Не скажу про живых, а покойников мы бережём.

В грязь ударю лицом, завалюсь покрасивее набок –
И ударит душа на ворованных клячах в галоп,
В дивных райских садах наберу бледно-розовых яблок...
Жаль, сады сторожат и стреляют без промаха в лоб.

Прискакали – гляжу – пред очами не райское что-то:
Неродящий пустырь и сплошное ничто – беспредел.
И среди ничего возвышались литые ворота,
И огромный этап – тысяч пять – на коленях сидел.

Как ржанёт коренной! Я смирил его ласковым словом,
Да репьи из мочал еле выдрал и гриву заплёл.
Седовласый старик слишком долго возился с засовом –
И кряхтел и ворчал, и не смог отворить – и ушёл.

И измученный люд не издал ни единого стона,
Лишь на корточки вдруг с онемевших колен пересел.
Здесь малина, братва, – нас встречают малиновым звоном!
Всё вернулось на круг, и распятый над кругом висел.

Всем нам блага подай, да и много ли требовал я благ?!
Мне – чтоб были друзья, да жена – чтобы пала на гроб, –
Ну а я уж для них наберу бледно-розовых яблок...
Жаль, сады сторожат и стреляют без промаха в лоб.

Я узнал старика по слезам на щеках его дряблых:
Это Пётр Святой – он апостол, а я – остолоп.
Вот и кущи-сады, в коих прорва мороженных яблок...
Но сады сторожат – и убит я без промаха в лоб.

И погнал я коней прочь от мест этих гиблых и зяблых, –
Кони просят овсу, но и я закусил удила.
Вдоль обрыва с кнутом по-над пропастью пазуху яблок
Для тебя я везу: ты меня и из рая ждала!

1978


1087 Баллада о Любви

Когда вода Всемирного потопа
Вернулась вновь в границы берегов,
Из пены уходящего потока
На сушу тихо выбралась Любовь –
И растворилась в воздухе до срока,
А срока было – сорок сороков...

И чудаки – ещё такие есть –
Вдыхают полной грудью эту смесь,
И ни наград не ждут, ни наказанья, –
И, думая, что дышат просто так,
Они внезапно попадают в такт
Такого же – неровного – дыханья.

   Я поля влюблённым постелю –
   Пусть поют во сне и наяву!..
   Я дышу, и значит – я люблю!
   Я люблю, и значит – я живу!

И много будет странствий и скитаний:
Страна Любви – великая страна!
И с рыцарей своих – для испытаний –
Всё строже станет спрашивать она:
Потребует разлук и расстояний,
Лишит покоя, отдыха и сна...

Но вспять безумцев не поворотить –
Они уже согласны заплатить:
Любой ценой – и жизнью бы рискнули, –
Чтобы не дать порвать, чтоб сохранить
Волшебную невидимую нить,
Которую меж ними протянули.

   Я поля влюблённым постелю –
   Пусть поют во сне и наяву!..
   Я дышу, и значит – я люблю!
   Я люблю, и значит – я живу!

Но многих захлебнувшихся любовью
Не докричишься – сколько ни зови, –
Им счёт ведут молва и пустословье,
Но этот счёт замешан на крови.
А мы поставим свечи в изголовье
Погибших от невиданной любви...

И душам их дано бродить в цветах,
Их голосам дано сливаться в такт,
И вечностью дышать в одно дыханье,
И встретиться – со вздохом на устах –
На хрупких переправах и мостах,
На узких перекрёстках мирозданья.

   Свежий ветер избранных пьянил,
   С ног сбивал, из мёртвых воскрешал, –
   Потому что если не любил –
   Значит, и не жил, и не дышал!

1975


1088 Корабли постоят

Корабли постоят – и ложатся на курс, –
Но они возвращаются сквозь непогоды...
Не пройдёт и полгода – и я появлюсь, –
Чтобы снова уйти,
   чтобы снова уйти на полгода.

Возвращаются все – кроме лучших друзей,
Кроме самых любимых и преданных женщин.
Возвращаются все – кроме тех, кто нужней, –
Я не верю судьбе,
   я не верю судьбе, а себе – ещё меньше.

Но мне хочется верить, что это не так,
Что сжигать корабли скоро выйдет из моды.
Я, конечно, вернусь – весь в друзьях и делах –
Я, конечно, спою,
   я, конечно, спою, – не пройдёт и полгода.

1967
:

Комментарии